день выборов

Мама Л. - женщина потрясающей энергии. Она может договориться со всеми инстанциями, организовать мероприятие любого масштаба, разговорить тухлых, и даже мёртвых граждан. Отказать ей невозможно. Я благоговею перед харизмой мамы Л. и много лет подряд соглашаюсь на все её авантюрные предложения. В том числе работаю на выборах, хотя к политике испытываю стойкое равнодушие.  Мне нравятся ежегодные общественно-школьные дни. На нашем участке работает молодая (как мне казалось до недавнего времени), ладная команда друзей и родственников. Фан-клуб мамы Л. растёт, но комиссия формируется раз в пять лет: подмазаться и соскочить невозможно. Меняются только студенты-наблюдатели. Что движет молодыми людьми, занятыми в партийной деятельности, мне неясно. День выборов они преимущественно проводят в телефонах - с нулевым интересом к игре команд. А к вечеру расстраиваются, что опять продули. Бессмысленные движения.

Последние выборы прошли гладко и быстро: результаты сошлись с первого раза. Мы много смеялись, пели песни, пили кофе, работали. Товарищи голосующие улыбались, удивлялись и бодро раздавали голоса. И вот, бюллетени подсчитаны, участок закрыт, иду к машине. В руках - туфли, сумка и пакет с помидорами от фанатов мамы Л. В голове играет песня: «Всё, ребята, харе, отработали». Район Южнопортовый, улица тёмная. Вдруг слышу - кричат моё имя. Прощаюсь с жизнью, оборачиваюсь. 

Подбегает запыханный наблюдатель. Пацан весь в волнении, глаза горят. Смотрел на меня целый день. 

"Мария, вы так мне понравились, давайте куда-нибудь с вами сходим". Я прижимаю пакет с помидорами к груди и буквально смеюсь в ответ: "Боюсь, я для вас слишком взрослая".

Юнец не сбавляет хода: "Вам двадцать два, не больше!"

"Мне двадцать семь",- безропотно признаюсь я.

Пацан настаивает: «Ничего страшного! Давайте попробуем!" А взгляд такой добрый, открытый, распахнутый. 

Мягко отшиваю наблюдателя, сажусь в машину. Вспоминаю свой взгляд: добрый, открытый, распахнутый. Совсем недавний. Таким взглядом молодость захватывает мир. Правда, захват происходит крайне неразборчиво. Единственный ориентир молодости – это внутренний пожар. Костёр эмоций и реакций на всё и вся. Яркий, однозначный взгляд молодости – восторг или страдание, без полутонов, без вариантов.

В машине уютно, в Москве – пусто, внутри – кайфово и спокойно. Еду домой. Размышляю, что цепануло мальчика-студента. Может быть, контраст? Я показалась ему матёрой взрослой девушкой. Другой, непохожей на его сверстниц. Или сходство? Транслирую повадки и естественность восемнадцатилетних.

Я чувствую себя взрослой. Это значит, моя правда больше не радикальная. Она смешанная, серединная. Внутри меня – коктейль слоями. Нижняя часть – фруктовый ликёр. Остатки меня, восемнадцатилетней. Посередине – горькая настойка, период становления, время перехода, всякая муть. Дальше – водка. Чистая, прозрачная, крепкая. Сверху – экзотическая ягодка. Цепкий, смешливый взгляд, который никуда не деть.

Я чувствую себя взрослой. Знаю, кто я, какая, как живу. Люблю себя в любых состояниях. Но есть косяк: кое для кого я слишком взрослая. Мой характер перестал быть однозначным, обрёл глубину и оттенки. Внутри - не только фруктовый ликёр. В уголках глаз -  не стрелки, а морщинки. Мир стал интереснее, а главное, его захват происходит теперь целенаправленно, избирательно и крайне метко. Так, как полагается взрослым девушкам. 

сахарок

Представьте, что ваша душа – это сахарница.

Какая она? Стеклянная или керамическая? А может, это сундучок резного дерева? А что внутри? Какой сахар? Белый рафинад кубиками, один к одному, или ломаные куски тростникового? Рассыпчатая пудра или влажный песок с остатками варенья и слипшимися чаинками?

Я думаю, форма сахарницы дана нам с рождения. У кого-то душа очень старая. На такой сахарнице много выбоинок и щербинок. У тонкой, молодой души - сахарница Villeroy из костяного фарфора с росписью. Новая душа попроще закована в форму грубой икеевской поделки. Вне зависимости от формы, мы все начинаем с сахарных кубиков. Может быть, кубики - это изначальные настройки, «дано», с которым мы рождается. Может, их закладывают родители. Поначалу кубиков немного – два, три, четыре. Один из них – «семья», другой – «свобода», третий – «друзья». Идут годы, и кубиков в наших душах становится больше.

Выкристаллизовывается «первая любовь», растут «обиды», зреет «карьера».  Мы любим играть нашими кубиками, любим показывать их другим – поначалу. Вытряхиваем их из сахарницы на чистый стол новых отношений и говорим: «У меня вот так! А у тебя какие кубики?». Другой вытряхивает свой сахар, с радостью и энтузиазмом. Мы долго возимся, перетрясаем друг перед другом свои души и будто срастаемся. Когда приходит время расставаться, мы по ошибке берём чужие кубики. От своих кубиков что-то откололось. Что-то прилипло лишнее. Мы прикипаем к людям, а потом – душа наизнанку. Это происходит до тех пор, пока кубики не рассыпаются окончательно. Тогда мы становимся взрослыми. Тот, кто вёл себя избирательно, получает горку чистых сахарных кристаллов. В сахарнице человека, который тряс душой без разбора, разнопёстрие: кристаллы разного размера, что-то прилипло друг к другу, какие-то крошки. Вычистить душу – дело болезненное. Всё, что попало в сахарницу, стало частью тебя. Выбросить даже самую мшистую чаинку, как резать по живому.

В моей сахарнице всего – много. Хорошего, плохого, чужого, своего. Душа нараспашку, двадцать семь лет подряд, шутка ли. Я её, конечно, чищу. Она от этого, конечно, болит. Но первый порыв при встрече с новым человеком неизменен: вывалить сахарок, рассказать о нём, потребовать того же. Правда, людей становится больше, и многие идут транзитом. Чистить становится сложнее, плюс время ограничено: только сахарок вывалил, а поезд уже ушёл. Часто случается порыв, ещё чаще случается вопрос: «А надо ли?» 

И будто бы не надо. Будто бы не хочется.

Есть люди, с которыми вы давно живёте на одной станции, ходите друг к другу за песочком и вообще, сто лет как перемешались.

Этих людей становится достаточно. Их сахарницы - рядом и будут рядом ещё тысячу лет.

Не хочу прикипать к новым людям. Пусть моя душа будет отдельно, а их – отдельно.

Мой интерес к ним только вырос, но открываться - не хочется. Интереснее слушать, а не говорить. 

Моя сахарница наполнена, я всё в ней знаю и не жду гостей.

А у тебя, сахар-то есть вообще? 

Маяк, который пишет письма

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Внутри - разруха и запустение. Дряхлые двери похожи на ногти с облупленным маникюром. Остатки мозаики ползут по стене справа от раковины. Окна-глазницы выбиты-выжжены. Внизу - море, лазурное. Кто ж знал, что Охотское море бывает лазурным. В моём рассказе, отправленном уже редактору, оно стальное и холодное.  Так вот, невежество автора заставит читателя думать, что северные моря бывают только мрачных оттенков. История выдуманная, персонажи несуществующие, а море-то настоящее. Эх, Мари. 

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Когда-то он жил, жил полной жизнью. Любил корабли, заботился о них, ждал. Пока ждал, набирался сил. Мне кажется, я тоже когда-то любила. О ком-то заботилась. Ждала, набиралась сил. Воспоминания об этих днях померкли, но если полистать старые записи, получается, что любила. Скучает ли заброшенный маяк о тех временах, когда он был не один? Хочет ли наманикюрить двери, выкрасить стены, дать свет морякам? Маяк не помнит, о чём ему нужно скучать. Были какие-то корабли, были дела, с ними связанные. А как это было, хорошо или плохо, Бог его знает. Я помню разные детали любовных историй, но скучаю по-настоящему лишь об одном - о письмах. Написанных и полученных письмах. Мне кажется, запечатанные слова- это самое интимное, самое личное, что когда-либо со мной случалось. Путешествия и роуд-трипы, дни и ночи, завтраки и ужины, даже сами мужчины бывали похожими друг на друга. А письма - письма всегда были разными. Слова, которые не решился сказать в лицо. Слова, слишком важные, чтобы написать сообщением. Мысли, которые не хочется публиковать, записывать в соцсетях, очень личные, слишком искренние. Ими хочется поделиться. Не с слух, не в смсках. Они разбегаются, а ты собираешь их. В одно письмо, в один и-мейл. Перечитываешь, отправляешь и ждёшь ответа. 

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Он стоит на скале, разграбленный, страшащийся лодок, кораблей, и даже их призраков. Я - маяк. Я забыла простые, естественные вещи. Нужно ли желать доброй ночи? А доброго утра? Это обязательно или не всегда? А когда? Сейчас или позже? Интересоваться или реагировать? Активно или пассивно? Когда исчезать? Когда появляться? Рассказывать или молчать? Помню, что раньше излучала свет. Мой свет был тёплым, он грел людей. Теперь мне, кажется, нечего дать. И света - совсем не осталось. Я - маяк. Я люблю писать письма. Но как писать - не помню. А главное - не помню, зачем.

письмо в прошлое

Дорогая Мари,

Сейчас ты думаешь, что лаковые босоножки на шпильке нужно носить каждый день. «Девушка должна быть красивой, девушка должна нравиться»,- думаешь ты. Эти мысли - от того, что ты ещё не знаешь себя, не знаешь, сколько перемен тебя ждёт. Очень скоро ты поймёшь, что ты ничего никому не должна. Только себе – быть счастливой.

Твой взгляд направлен на мир вокруг, тебе кажется, что главное - кого-то любить. Но скоро ты поймёшь, что мир - внутри и начать нужно с себя. Сейчас ты видишь своего парня и он тебе нравится, в любом состоянии. Когда-нибудь ты понравишься себе так же, безусловно и бесповоротно. Без мейк-апа, без туфель, без настроения. И со всем этим тоже.

Довольно долго ты будешь ехать по старым рельсам. Тем, что проложили для тебя родители. Мамапапа делают это из лучших побуждений, из самой сильной своей любви. Они и дальше будут строить мосты на берега, которые тебе неинтересны. А ты станешь отбрыкиваться, и это нормально.

Твоя кожа будет гладкой и чистой.

Путешествия станут твоей страстью, язык будет твоим козырем. Ты учишься не просто так.

Твоя первая машина навсегда останется самой любимой. Твой первый парень – нет.

Ничего не получится быстро. То, что быстро склеится, будет некрепким. Придётся научиться работать и ждать. Сначала будет сложно, ведь сейчас ты реактивная, как тяга на истребителях! Ты всё поймёшь. Не торопись, жизнь знает, когда подать следующее блюдо.

Друзей станет больше, но не вся дружба - крепкая.

Тебе придётся решать «дела» – ты узнаешь, что такое налоговая, загс и паспортный стол. Придётся куда-то звонить и слушать классическую музыку. Придётся разобраться, как здесь что устроено.

Ты останешься одна и полюбишь помады. Будешь больше писать. И читать тебя будут больше.

Женатых мужчин вокруг станет много. Женатых мужчин, которым ты понравишься – ещё больше. Не связывайся. Из этого случаются скверные сказки.

Ты всё пропускаешь через себя и громко смеёшься. Со временем ты станешь тише и научишься фильтровать мир вокруг.

Многое изменится, но в центре твоей истории всегда будешь ты, в каждом из своих проявлений. Ты станешь волшебницей.

Дай времени время. И запасись терпением. Пусть всё у тебя получится.

С любовью,

Твоя Мари 

Атакуй или убирайся: жизнь после DTM

Довольно давно я для себя решила: у мужика должна быть профессия. Не должность. Не менеджер, не специалист. Профессия. Дело, в котором он хорош. Дело, от которого он прётся. Рядом с собой я вижу именно такого человека. Когда я стала пить вино, мне захотелось в нем разобраться. Начала разбираться и резко захотела себе мужчину-винодела. Чтобы за ужином мы обсуждали с ним состояние лозы и выбирали между калифорнийским и майкопским дубом для бочек. В пятницу я съездила на МАКС и заново, в который раз, влюбилась в небо. Решила: всё, мне нужен лётчик-испытатель. Обсуждать отклоняемый вектор тяги, плоский штопор и точку роспуска. Потом настало воскресенье. Был день, была пища гонка, и я подумала: какой лётчик, какой винодел, о чём я вообще.  

Новая Рига в день заездов на Moscow Raceway – это восторг. Русские быстро ездят. Русские автофанаты ездят ещё быстрее. Новорижское шоссе удобно тем, что камеры на нём обозначены. Не нужно вглядываться в кусты, фонарные столбы и тачки, стоящие на обочине – смотри на знаки и притормаживай перед камерами, всё. Мы с японцем едем быстро: 160-180. Нас обгоняют со всех сторон. Я улыбаюсь. DTM weekend is always like that.

Тусовка автофанатов – небольшая, но очень сплочённая и мало пьющая. Приятно, когда русский мужик предпочитает водке руль. Женщины на автодроме – история неоднозначная. Дамы, которые понуро плетутся в паддок за приплясывающими от восторга мужиками, мне понятны. Грид-гёрлз – тоже ясно. Но женщины в платьях, на каблуках, накрашенные, с собаками под мышкой – это не просто странно, это архи-странно. Кто они? Почему не в Треьяковском проезде? Таскаться в одиночестве по шумному автодрому - зачем? Сложно сказать, где прячутся девушки-фанаты. Может быть, они давно и счастливо трудятся в автомобильной отрасли. На трибунах их нет, это точно.

Воскресная квалификация сразу обозначила уровень борьбы. Все гонщики уложились в 1 секунду от лидера – фантастическая плотность результатов. Тачки в DTM стали мощнее – 530 сил против 470-480 сил прошлых лет. Запрещены грелки колёс – гонщикам приходится больше круга вилять по трассе, греть резину. Лидер квалификации, Том Бломквист из BMW установил абсолютный рекорд трассы: 1:26,518. Однако, британец был лишён поул-позиции из-за нарушения технического регламента: в баке осталось меньше 1 кг. топлива.  Уменьшены размеры антикрыла. От этого стало сложнее держать машину в поворотах: не хватает прижимной силы. На пит-стопе могут работать только два механика с гайковёртами: по одному с каждой стороны.

Я ждала зрелищную гонку, и она состоялась. Максим Мартен показал себя не только гонщиком, но и пожарным – на его болиде загорелись тормозные диски, после чего бельгийца на трассе заменил автомобиль безопасности. Ре-старт в стиле индикара – нечастое зрелище в DTM! Роккенфеллер из Audi вышел на дистанцию с трещиной в левой ноге. В субботней гонке он, несмотря на травму, пришёл вторым, но в воскресной гонке выступил скверно. Первым пришёл Маро Энгель из команды Mercedes AMG, одержав свою первую победу в чемпионате. Второе место занял Маттиас Экстрём, сипатичный швед из команды Audi. Третьим пришёл Бруно Спенглер из BMW, мастодонт чемпионата, не раз занимавший места на подиуме.

После гоночного уикенда – две разгромных новости. Во-первых, контракт с организаторами DTM на 2018 год не продлён. WTCC на Moscow Raceway уже нет, теперь и DTM не будет. Во-вторых, Mercedes уходит из немецкого туринга в конце 2018 – и, главное, куда! В Формулу Е. Электрическую, ну пипец, формулу. Разве для этого инженеры BMW проектировали первые турбированные М2000? Разве для этого механики Porsche приделывали к корме алюминиевые листы, резали их ножницами по металлу и смотрели, как машина поведет себя на трассе? Не хочу электромобилей, автомобилей без водителей, беспилотников. Поездов без машинистов тоже не хочу. Мне нравятся двигатели, созданные людьми, в машинах, которыми управляют люди. Ничто не заменит эмоций от управления техникой, от того, что она подчиняется вам. И неважно, в воздухе ли, на земле. Сцепление - передача - газ или штурвал на себя – нужно попробовать единожды, чтобы влюбиться. После гонки - я жду следующей гонки. Жду стартовой решётки и трёх зелёных огней. И обсуждать - за ужином - угол атаки заднего антикрыла, прирост скорости в конце прямой и компоновку двигателя. Да будет так.

тётки, которые пишут колонки

Я очень переживала, когда отправила конкурсный текст на летний интенсив о глянце. Школа - самая распиаренная, самая литературная, самая модная (читай: самая дорогая). Я пожертвовала уикендом в Европе ради этого интенсива – отложила деньги/силы и затаила дыхание. Мне не перезвонили, не расспросили, имею ли я отношение к слову и чем вообще занимаюсь. Вместо этого - короткий и-мейл: "Вы приняты, платить сюда". "Как-то несерьёзно",- подумала я. Но образ школы и ажиотаж, вокруг неё созданный, заставили меня отбросить сомнения и подписаться на две недели трагикомедии.

В первый вечер я удивилась, подумав, что участниц будто бы набрали с улицы. Во второй вечер я удивилась, подумав, что глянцевая реальность немного расходится с моим представлением о ней. В третий вечер я расстроилась окончательно. Наша группа напомнила мне коллективно-женского Билли Миллигана. 
Действующие лица:

. гештальт-терапевт; 

. правда-матка;

. владелица секс-шопа;

. студентка, которую не заткнуть;

. экономист с золотым пилоном;

. студентка лермонтовского толка;

. тихоня-программист из Новосибирска.

Более разношерстной толпы мне не встречалось никогда. Я так и не поняла, какая роль отведена мне в этом касте и чувствовала себя междометием. Чем-то между крикливой студенткой и тётечкой, у которой столько опыта, что аж пиздец.  Ни о чём приличном или интересном мы - за две недели - так и не поговорили. Дамы живо цеплялись за темы колонок, после чего начинался галдёж, про мужиков, про домотканых русских женщин. А тексты? В онлайне важны не тесты, а перепосты. Кто ж знал.

Вместо кофе-брейка – показательные выступления.

В один из дней я выяснила, что дорог, по которым идут авторы, всего две. Первая группа пишет по три романа, а потом ходит по издательствам и умоляет, чтобы их напечатали. Иногда печатают, один из трёх. А если не печатают, авторы пытаются пробиться через толстые литературные журналы, нередко идут туда работать, чтобы только их заметили, только бы приткнуть свои тексты. Вторая группа зарабатывает на хлеб с маслом ширпотребными колонками и глупыми книгами с большим тиражом. Тогда якобы остаётся время что-то писать "для себя". Но это не точно.

В другой день я вышла на улицу и влипла в оазис лит-выпендрёжа. Юная особа из параллельного класса, завёрнутая в драповое пальто с головы до пят, томно курила и рассказывала почитателям, что вот, мол, набрала уже больше сотни стихотворений в своё портфолио. Все заахали и завздыхали, а я представила себе, как скурпулёзно поэтесса подсчитывает в ночи свои работы, и прыснула. Почитатели нахмурились в мою сторону. Пришлось ретироваться.

Редактор популярного глянцевого издания, со всеми почестями приглашенная на последнее заседание баб-клуба, явилась в майке с надписью "ублюдок а ну иди сюда" и первым делом доложила мисс Миллиган, то есть нам, что выгоднее всего топтаться на теме man hating и феминизме. Российский феминизм, кстати сказать, не имеет ничего общего с западным образцом. В России он перекошен по типу "я мужику ничего не должна, а он мне всё ещё должен". Несмотря на модную тему, моя колонка об инструментах, которые должны быть в доме одинокой женщины, была воспринята редактором негативно. Мол, текст звучит как насмешка над женщиной, плюс сама она десять лет как замужем, неинтересно читать про отвёртки. Я сразу представила пришпоренного мужа редакторши и успокоилась.

Про издание, в котором она трудится, дама бросила, что это "колхоз-стайл, сами знаете" (я не знала). Рейтинг материалов, которые выстреливают на сайте, оказался ещё печальнее: вначале Бузова и иже с ней, дальше статьи в духе "секс плюс грейпфрутовый минет", потом колонки вроде "наброса на вентилятор", резонансные, собирающие кучи коментов и перепостов. А дальше - ура! - "приличные, бодрые тексты".

После фарса, описанного выше, я зашла на сайт «колхоз-стайл», чтобы закрепить усвоенное и утвердиться в разочаровании. И вдруг, на первой же странице, увидела колонку. Колонку про то, как социум запрещает нам горевать. Перешла по ссылке и прочла текст. Потом ещё один, того же автора. И ещё один. И вдруг мне стало радостно. Радостно, как когда ты в сотый раз заходишь в Зару, где ничто и никогда на тебя не ложится и не садится. И всё ты про Зару знаешь: не твой магазин, не твои лекала. Заходишь, сходу готовый к разочарованиям. И вдруг видишь её. Полупрозрачную синюю блузу, расшитую диковинными цветами. Она оказывается неожиданно качественной. Сидит, как влитая. Никаких тебе торчащих ниток, нигде не тянет, ничто не впивается. И следующие пять лет ты заходишь в Зару с улыбкой. И следующие пять лет ты ничего не находишь, потому что знаешь – не твой магазин, не твои лекала. А всё же синяя блуза становится символом надежды. Надежды на удачную находку среди гор ширпотреба. Надежды на то, что среди тёток, строчащих колонки, попадаются женщины. И женщины эти пишут «приличные тексты». Тексты, похожие на жирные, тенистые пальмы в оазисе глянца. Тексты, которые можно читать без стыда. И писать без стыда - можно тоже.

битва шестёрок

За пять лет работы в среднеразмерном БЦ всех и вся знаешь в лицо. Кто на какой машине ездит, во сколько приезжает, где паркуется. Кто в каком офисе работает, кто с кем мутит. Кто обедает по-полной, кто – перекусывает. И, тем не менее, сюрпризы неизбежны.

В отдаленном умкадном Строгине «гулять» негде. Направо от офиса – новая Рига. Прямо – промзона и грузовые мастерские. Слева – трамвайное депо. Направо направо - тротуар по соседству с некошеным полем. Он упирается в мкад, но по сравнению с другими маршрутами - это парк. Там и гуляют дети офиса.

Иду. Маршрут «до мкада и обратно». Вокруг – никого. Послеобеденный поток прилип к мониторам, вечерний - ещё не начался. Рассматриваю машины вдоль дороги. На серебристом фокусе ездит молодой поц. На акуре с наклейкой “zombies inside” – взрослая женщина. Трёшка bmw плюс странная металлическая лягушка на торпеде. На ней ездит кралечка, которая всегда припаркована абы как.

Мазда шестёрка, чёрная, в старом кузове. Задние стёкла тонированы в ноль, на передних – шторки. Долгое время я думала, что хозяин этой тачки непременно южанин. Оказалось, ездит на ней тощенький русский мужчинка в очках. Неприметный, офисный, ещё не старый. Иду мимо машины, замечаю на торпеде коробку с недоеденным десертом. «Странно», – думаю, – «растает же». Прохожу мимо в раздумьях об увиденном артефакте. Ладно бы девочка ездила, всякие девочки бывают. А тут, обычный такой задрото-мобиль. Иду обратно. Выцепляю взглядом черную мазду. И вдруг - в просвете между сиденьями - вижу женскую спину. Абсолютно голую женскую спину. Взгляд резко в пол – смущаюсь. Послеобеденный секс с мужчиной мечты. Для кого-то он такой, понимаете?

Через двадцать метров ещё шестёрка. Вишнёвая шестёрка BMW. В  машине – девушка, симпатичная, улыбается. К бэхе бодрым шагом идёт мужчина, за ним бежит малышка лет пяти. Мужчина подхватывает дочку на руки, засовывает голову в окно, целует жену. Сразу начинает ей что-то рассказывать. Она кивает - соглашается. Мужчина этот слывет местным Тором, так он крут. Носит рубахи, расстёгнутые до пупа, длинные волосы, кустистые брови. Ходит вразвалку, стреляет глазками, заигрывает. Бизнесмен, парень-повеса, девочки от таких тают и хихикают, хихикают и тают. А он, оказывается, вот какой. Никакого офисного жмыха, после обеда поболтать с женой, обнять дочь. Постоять на солнце у окна вишнёвой бэхи, с двумя девочками, самыми его любимыми.

Всё не так, как кажется. Ещё один повод подумать.

Вот только шторки – это зря. По-армянски, что ли.