: ты где делась

Центр. Ночь. Я стою под козырьком дома и жду такси. Думаю о важном. Не абстрактно-важном, а вполне себе конкретном. 

О том, что фокус, а что - фон.

Я привыкла рассчитывать на себя, ориентироваться на свои желания и интересы. Всегда была ведущей. Неважно, сама по себе или с кем-то. Придумывала, организовывала, вела. И вдруг стала ведомой. Не знаю, как это вышло. Так сложилась жизнь. Так написано в книге. Мишаня перевернул страницу, а там пометка на полях. Жирная, броская, красным маркером: «Мужчина. Мари идёт за ним, а не тащит за собой». Это страшно, и странно, и волнительно одновременно. Страшно довериться. Странно отпустить поводья. Волнительно играть с судьбой в «макао», особенно в первый раз.

Особенно страшно, и странно, и волнительно стыковать жизни, набитые под завязку. Событий и занятий - в наших вселенных – и так больше нормы. И друг без друга. Без отношений, без togetherness. Работа, учёба. Съёмки, путешествия. Кино, музыка. Футбол, коньки. Сон, книги. И всё важно! Это было в жизни до него. Это было в жизни до меня. И вроде хочется впихнуть мужчину в привычный распорядок, но сутки не растягиваются. Недели не становятся длиннее. «Перезвоню позже», «дай мне три минуты», «освобожусь ближе к ночи». Жить из машины, любить из машины, решать из машины.

Бархатное платье. Остатки парфюма на книжной полке.

Интонации, словечки, кашель. Всё хочется запомнить, записать. Почерк в ежедневниках и блокнотах. Письма.

Мой мозг – в режиме «восемь плюс», всё время - с оглядкой на Дальний Восток. 

Мой мозг – в режиме архи-супер-вау-многозадачности. В режиме абсолютного, на износ, интенсива.

Я рассеяна и ничего не успеваю. Будто сижу в гнезде со всеми своими компонентами, а внизу, под деревом - уже расстелено. Там плед, и вкусный чай, и новые книжки. Я держусь за свой привычный распорядок. «Всё»,- думаю,- «сконцентрировались, малышка, живём, как жили». А снизу кричат: «МАААРИИИИИИИ ТЫ ГДЕ ДЕЕЛААААСЬ?» Я молчу. «МАРИИИИИ ТЫ ГДЕ ДЕЕЕЛАСЬ! МАРИИИИ, ВЫ-ХО-ДИИИИ!» - и дерево трясут.

Читать, слушать, рефлексировать. Звонить, писать, обсуждать. Работать, учиться, тусить. Писать, читать, слушать.

Сложная шахматная комбинация. Я – белая королева, он – мрачный король напротив. Фокус – на следующем ходе короля. 

Но что тогда фон? Привычная жизнь? Такая отлаженная, хорошо известная. Перспективная и свободная. Она манит обратно. Приходит по ночам и шепчет на ушко: «Пойдём»,- говорит,- «мы только начали. Нам будет круто». Жизнь, в которой пробивная малышка сама держит руку на пульсе событий. Жизнь, в которой точно известно, что будет завтра. Жизнь, в которой есть план. А, Бэ и Цэ. Я просыпаюсь и – каждый день - первым делом хочу ухнуть обратно, в старое, знакомое бытие. Но там, где «восемь плюс», уже давно кипит жизнь. Москва проснулась, Остров включился. Первое «привет» в новом дне. Радостное, тягучее, улыбчивое. На пульсе событий – мужская рука со сбитыми костяшками. «Пойдём»,- говорит,- «мы только начали. Нам будет круто».

Мне очень страшно. «Пойдём»,- говорю. И опускаю взгляд.

пять утра по Москве

"Я смогу поговорить с тобой только в пять утра по Москве", - пишу в первом попавшемся мессенджере из папки "social". Пять утра - это через восемь часов, а пока в Москве девять вечера. Я сижу в чёрной комнате на Рабочей Станции. Передо мной - белая поверхность стола, стакан холодной воды, пухлый ежедневник с лисами и мрачно-бурый том Гоголя. Второй из собрания сочинений. 

Александр Снегирёв сыплет цитатами, записываю в тетрадку одну за одной:

"Раньше были ведьмы, а сейчас - шлюхи";

"В трактовке Вия можно дойти до безумия";

"Ирония свойственна пророкам. Не приемля настоящий мир, они приближают пришествие будущего";

"Дом Сотника - трактир сети ресторанов Шинок";

"Вий - это компост, на котором можно выращивать тыквы";

"Галушки, похоть, ницщианство";

"Вы не напишете правды на тачскрине". 

И впрямь. Не напишем. Вчера набрала на тачскрине, что нехватка времени - это полная чушь. Было бы желание, а время найдётся. Найдётся ли? Открываю ежедневник с лисами. Ближайший свободный вечер - ровно через две недели. Единственный. А дальше опять всё расписано по дням. Сообщения и письма падают непрестанно. Будто мой айфон - это ГЭС на реке Ангара. Никак не успокоится. Чат, в котором про пять утра, уже затерялся в потоке всего. Тут планируем поездку с девочками. Здесь летит пятеро исландцев, а я даже имён прочесть не могу. Прошу маму достать синий longchamp, с вечера, ибо подъем у меня в четыре утра. Включаюсь в чат литераторов, хоть на пару слов. К пятнице - страницу текста. Снегирёв задумчиво обводит аудиторию взглядом. "Пишите от руки",- говорит,- "а потом перепечатывайте". "Да",- думаю,- "от руки".

Сажусь в такси, голова коротит и вот-вот вспыхнет. 

- О, мы на Нагорную? В новые дома, да? На месте завода?

"Нет, пожалуйста, только не болтайте",- компоненты внутри аж взвыли.

- Всё правильно,- говорю едва слышно. 

Таксист в приподнятом настроении, последний клиент - и домой. Говорит без умолку. Я в его беседе - манекен, кукла. Присутствую безответно.

- Вот вы знаете, на территории завода раньше было бомбоубежище. И знаете, директор там сделал баню, для своих. Да. Какой там был пар! Ох, какой пар! Я туда каждую неделю ходил, как на работу. Там завхоз был, Михалыч, по совместительству банщик. Не знаю, где он сейчас. Хороший мужик. 

Вставать через четыре часа. Будильник. Сборы. Время - пять. Такси. Трактуем Гоголя по телефону. Ленинградка сонная, пустая. Капучино, да, покрепче. Опять рабочий мир. Мужской. Взлётка, журнал Аэрофлота, в белокаменной рассвет. Открываю заметки на айпаде. Новая. Прости, Снегирёв, не сегодня.

Говорят, от счастливой любви только дети рождаются, а тексты гибнут. Не знаю, что там с детьми, а тексты гибнут не от этого. Тексты гибнут от душевной усталости, от внутреннего истощения. Умирают от пульсации в голове, от пустоты, от лени. А те, что всё-таки рождаются, мы набираем на тачскринах. Наброски, черновики, письма. Врём? Возможно. Но главное - в этой спешке мы пишем, пишем хоть пару слов. На бегу, на лету, днём и ночью. И пусть что-то из этого будет правдой. Пусть по-настоящему. Пусть хоть что-нибудь.

день выборов

Мама Л. - женщина потрясающей энергии. Она может договориться со всеми инстанциями, организовать мероприятие любого масштаба, разговорить тухлых, и даже мёртвых граждан. Отказать ей невозможно. Я благоговею перед харизмой мамы Л. и много лет подряд соглашаюсь на все её авантюрные предложения. В том числе работаю на выборах, хотя к политике испытываю стойкое равнодушие.  Мне нравятся ежегодные общественно-школьные дни. На нашем участке работает молодая (как мне казалось до недавнего времени), ладная команда друзей и родственников. Фан-клуб мамы Л. растёт, но комиссия формируется раз в пять лет: подмазаться и соскочить невозможно. Меняются только студенты-наблюдатели. Что движет молодыми людьми, занятыми в партийной деятельности, мне неясно. День выборов они преимущественно проводят в телефонах - с нулевым интересом к игре команд. А к вечеру расстраиваются, что опять продули. Бессмысленные движения.

Последние выборы прошли гладко и быстро: результаты сошлись с первого раза. Мы много смеялись, пели песни, пили кофе, работали. Товарищи голосующие улыбались, удивлялись и бодро раздавали голоса. И вот, бюллетени подсчитаны, участок закрыт, иду к машине. В руках - туфли, сумка и пакет с помидорами от фанатов мамы Л. В голове играет песня: «Всё, ребята, харе, отработали». Район Южнопортовый, улица тёмная. Вдруг слышу - кричат моё имя. Прощаюсь с жизнью, оборачиваюсь. 

Подбегает запыханный наблюдатель. Пацан весь в волнении, глаза горят. Смотрел на меня целый день. 

"Мария, вы так мне понравились, давайте куда-нибудь с вами сходим". Я прижимаю пакет с помидорами к груди и буквально смеюсь в ответ: "Боюсь, я для вас слишком взрослая".

Юнец не сбавляет хода: "Вам двадцать два, не больше!"

"Мне двадцать семь",- безропотно признаюсь я.

Пацан настаивает: «Ничего страшного! Давайте попробуем!" А взгляд такой добрый, открытый, распахнутый. 

Мягко отшиваю наблюдателя, сажусь в машину. Вспоминаю свой взгляд: добрый, открытый, распахнутый. Совсем недавний. Таким взглядом молодость захватывает мир. Правда, захват происходит крайне неразборчиво. Единственный ориентир молодости – это внутренний пожар. Костёр эмоций и реакций на всё и вся. Яркий, однозначный взгляд молодости – восторг или страдание, без полутонов, без вариантов.

В машине уютно, в Москве – пусто, внутри – кайфово и спокойно. Еду домой. Размышляю, что цепануло мальчика-студента. Может быть, контраст? Я показалась ему матёрой взрослой девушкой. Другой, непохожей на его сверстниц. Или сходство? Транслирую повадки и естественность восемнадцатилетних.

Я чувствую себя взрослой. Это значит, моя правда больше не радикальная. Она смешанная, серединная. Внутри меня – коктейль слоями. Нижняя часть – фруктовый ликёр. Остатки меня, восемнадцатилетней. Посередине – горькая настойка, период становления, время перехода, всякая муть. Дальше – водка. Чистая, прозрачная, крепкая. Сверху – экзотическая ягодка. Цепкий, смешливый взгляд, который никуда не деть.

Я чувствую себя взрослой. Знаю, кто я, какая, как живу. Люблю себя в любых состояниях. Но есть косяк: кое для кого я слишком взрослая. Мой характер перестал быть однозначным, обрёл глубину и оттенки. Внутри - не только фруктовый ликёр. В уголках глаз -  не стрелки, а морщинки. Мир стал интереснее, а главное, его захват происходит теперь целенаправленно, избирательно и крайне метко. Так, как полагается взрослым девушкам. 

сахарок

Представьте, что ваша душа – это сахарница.

Какая она? Стеклянная или керамическая? А может, это сундучок резного дерева? А что внутри? Какой сахар? Белый рафинад кубиками, один к одному, или ломаные куски тростникового? Рассыпчатая пудра или влажный песок с остатками варенья и слипшимися чаинками?

Я думаю, форма сахарницы дана нам с рождения. У кого-то душа очень старая. На такой сахарнице много выбоинок и щербинок. У тонкой, молодой души - сахарница Villeroy из костяного фарфора с росписью. Новая душа попроще закована в форму грубой икеевской поделки. Вне зависимости от формы, мы все начинаем с сахарных кубиков. Может быть, кубики - это изначальные настройки, «дано», с которым мы рождается. Может, их закладывают родители. Поначалу кубиков немного – два, три, четыре. Один из них – «семья», другой – «свобода», третий – «друзья». Идут годы, и кубиков в наших душах становится больше.

Выкристаллизовывается «первая любовь», растут «обиды», зреет «карьера».  Мы любим играть нашими кубиками, любим показывать их другим – поначалу. Вытряхиваем их из сахарницы на чистый стол новых отношений и говорим: «У меня вот так! А у тебя какие кубики?». Другой вытряхивает свой сахар, с радостью и энтузиазмом. Мы долго возимся, перетрясаем друг перед другом свои души и будто срастаемся. Когда приходит время расставаться, мы по ошибке берём чужие кубики. От своих кубиков что-то откололось. Что-то прилипло лишнее. Мы прикипаем к людям, а потом – душа наизнанку. Это происходит до тех пор, пока кубики не рассыпаются окончательно. Тогда мы становимся взрослыми. Тот, кто вёл себя избирательно, получает горку чистых сахарных кристаллов. В сахарнице человека, который тряс душой без разбора, разнопёстрие: кристаллы разного размера, что-то прилипло друг к другу, какие-то крошки. Вычистить душу – дело болезненное. Всё, что попало в сахарницу, стало частью тебя. Выбросить даже самую мшистую чаинку, как резать по живому.

В моей сахарнице всего – много. Хорошего, плохого, чужого, своего. Душа нараспашку, двадцать семь лет подряд, шутка ли. Я её, конечно, чищу. Она от этого, конечно, болит. Но первый порыв при встрече с новым человеком неизменен: вывалить сахарок, рассказать о нём, потребовать того же. Правда, людей становится больше, и многие идут транзитом. Чистить становится сложнее, плюс время ограничено: только сахарок вывалил, а поезд уже ушёл. Часто случается порыв, ещё чаще случается вопрос: «А надо ли?» 

И будто бы не надо. Будто бы не хочется.

Есть люди, с которыми вы давно живёте на одной станции, ходите друг к другу за песочком и вообще, сто лет как перемешались.

Этих людей становится достаточно. Их сахарницы - рядом и будут рядом ещё тысячу лет.

Не хочу прикипать к новым людям. Пусть моя душа будет отдельно, а их – отдельно.

Мой интерес к ним только вырос, но открываться - не хочется. Интереснее слушать, а не говорить. 

Моя сахарница наполнена, я всё в ней знаю и не жду гостей.

А у тебя, сахар-то есть вообще? 

Маяк, который пишет письма

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Внутри - разруха и запустение. Дряхлые двери похожи на ногти с облупленным маникюром. Остатки мозаики ползут по стене справа от раковины. Окна-глазницы выбиты-выжжены. Внизу - море, лазурное. Кто ж знал, что Охотское море бывает лазурным. В моём рассказе, отправленном уже редактору, оно стальное и холодное.  Так вот, невежество автора заставит читателя думать, что северные моря бывают только мрачных оттенков. История выдуманная, персонажи несуществующие, а море-то настоящее. Эх, Мари. 

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Когда-то он жил, жил полной жизнью. Любил корабли, заботился о них, ждал. Пока ждал, набирался сил. Мне кажется, я тоже когда-то любила. О ком-то заботилась. Ждала, набиралась сил. Воспоминания об этих днях померкли, но если полистать старые записи, получается, что любила. Скучает ли заброшенный маяк о тех временах, когда он был не один? Хочет ли наманикюрить двери, выкрасить стены, дать свет морякам? Маяк не помнит, о чём ему нужно скучать. Были какие-то корабли, были дела, с ними связанные. А как это было, хорошо или плохо, Бог его знает. Я помню разные детали любовных историй, но скучаю по-настоящему лишь об одном - о письмах. Написанных и полученных письмах. Мне кажется, запечатанные слова- это самое интимное, самое личное, что когда-либо со мной случалось. Путешествия и роуд-трипы, дни и ночи, завтраки и ужины, даже сами мужчины бывали похожими друг на друга. А письма - письма всегда были разными. Слова, которые не решился сказать в лицо. Слова, слишком важные, чтобы написать сообщением. Мысли, которые не хочется публиковать, записывать в соцсетях, очень личные, слишком искренние. Ими хочется поделиться. Не с слух, не в смсках. Они разбегаются, а ты собираешь их. В одно письмо, в один и-мейл. Перечитываешь, отправляешь и ждёшь ответа. 

Маяк в заливе Анива давно заброшен. Он стоит на скале, разграбленный, страшащийся лодок, кораблей, и даже их призраков. Я - маяк. Я забыла простые, естественные вещи. Нужно ли желать доброй ночи? А доброго утра? Это обязательно или не всегда? А когда? Сейчас или позже? Интересоваться или реагировать? Активно или пассивно? Когда исчезать? Когда появляться? Рассказывать или молчать? Помню, что раньше излучала свет. Мой свет был тёплым, он грел людей. Теперь мне, кажется, нечего дать. И света - совсем не осталось. Я - маяк. Я люблю писать письма. Но как писать - не помню. А главное - не помню, зачем.

письмо в прошлое

Дорогая Мари,

Сейчас ты думаешь, что лаковые босоножки на шпильке нужно носить каждый день. «Девушка должна быть красивой, девушка должна нравиться»,- думаешь ты. Эти мысли - от того, что ты ещё не знаешь себя, не знаешь, сколько перемен тебя ждёт. Очень скоро ты поймёшь, что ты ничего никому не должна. Только себе – быть счастливой.

Твой взгляд направлен на мир вокруг, тебе кажется, что главное - кого-то любить. Но скоро ты поймёшь, что мир - внутри и начать нужно с себя. Сейчас ты видишь своего парня и он тебе нравится, в любом состоянии. Когда-нибудь ты понравишься себе так же, безусловно и бесповоротно. Без мейк-апа, без туфель, без настроения. И со всем этим тоже.

Довольно долго ты будешь ехать по старым рельсам. Тем, что проложили для тебя родители. Мамапапа делают это из лучших побуждений, из самой сильной своей любви. Они и дальше будут строить мосты на берега, которые тебе неинтересны. А ты станешь отбрыкиваться, и это нормально.

Твоя кожа будет гладкой и чистой.

Путешествия станут твоей страстью, язык будет твоим козырем. Ты учишься не просто так.

Твоя первая машина навсегда останется самой любимой. Твой первый парень – нет.

Ничего не получится быстро. То, что быстро склеится, будет некрепким. Придётся научиться работать и ждать. Сначала будет сложно, ведь сейчас ты реактивная, как тяга на истребителях! Ты всё поймёшь. Не торопись, жизнь знает, когда подать следующее блюдо.

Друзей станет больше, но не вся дружба - крепкая.

Тебе придётся решать «дела» – ты узнаешь, что такое налоговая, загс и паспортный стол. Придётся куда-то звонить и слушать классическую музыку. Придётся разобраться, как здесь что устроено.

Ты останешься одна и полюбишь помады. Будешь больше писать. И читать тебя будут больше.

Женатых мужчин вокруг станет много. Женатых мужчин, которым ты понравишься – ещё больше. Не связывайся. Из этого случаются скверные сказки.

Ты всё пропускаешь через себя и громко смеёшься. Со временем ты станешь тише и научишься фильтровать мир вокруг.

Многое изменится, но в центре твоей истории всегда будешь ты, в каждом из своих проявлений. Ты станешь волшебницей.

Дай времени время. И запасись терпением. Пусть всё у тебя получится.

С любовью,

Твоя Мари 

Атакуй или убирайся: жизнь после DTM

Довольно давно я для себя решила: у мужика должна быть профессия. Не должность. Не менеджер, не специалист. Профессия. Дело, в котором он хорош. Дело, от которого он прётся. Рядом с собой я вижу именно такого человека. Когда я стала пить вино, мне захотелось в нем разобраться. Начала разбираться и резко захотела себе мужчину-винодела. Чтобы за ужином мы обсуждали с ним состояние лозы и выбирали между калифорнийским и майкопским дубом для бочек. В пятницу я съездила на МАКС и заново, в который раз, влюбилась в небо. Решила: всё, мне нужен лётчик-испытатель. Обсуждать отклоняемый вектор тяги, плоский штопор и точку роспуска. Потом настало воскресенье. Был день, была пища гонка, и я подумала: какой лётчик, какой винодел, о чём я вообще.  

Новая Рига в день заездов на Moscow Raceway – это восторг. Русские быстро ездят. Русские автофанаты ездят ещё быстрее. Новорижское шоссе удобно тем, что камеры на нём обозначены. Не нужно вглядываться в кусты, фонарные столбы и тачки, стоящие на обочине – смотри на знаки и притормаживай перед камерами, всё. Мы с японцем едем быстро: 160-180. Нас обгоняют со всех сторон. Я улыбаюсь. DTM weekend is always like that.

Тусовка автофанатов – небольшая, но очень сплочённая и мало пьющая. Приятно, когда русский мужик предпочитает водке руль. Женщины на автодроме – история неоднозначная. Дамы, которые понуро плетутся в паддок за приплясывающими от восторга мужиками, мне понятны. Грид-гёрлз – тоже ясно. Но женщины в платьях, на каблуках, накрашенные, с собаками под мышкой – это не просто странно, это архи-странно. Кто они? Почему не в Треьяковском проезде? Таскаться в одиночестве по шумному автодрому - зачем? Сложно сказать, где прячутся девушки-фанаты. Может быть, они давно и счастливо трудятся в автомобильной отрасли. На трибунах их нет, это точно.

Воскресная квалификация сразу обозначила уровень борьбы. Все гонщики уложились в 1 секунду от лидера – фантастическая плотность результатов. Тачки в DTM стали мощнее – 530 сил против 470-480 сил прошлых лет. Запрещены грелки колёс – гонщикам приходится больше круга вилять по трассе, греть резину. Лидер квалификации, Том Бломквист из BMW установил абсолютный рекорд трассы: 1:26,518. Однако, британец был лишён поул-позиции из-за нарушения технического регламента: в баке осталось меньше 1 кг. топлива.  Уменьшены размеры антикрыла. От этого стало сложнее держать машину в поворотах: не хватает прижимной силы. На пит-стопе могут работать только два механика с гайковёртами: по одному с каждой стороны.

Я ждала зрелищную гонку, и она состоялась. Максим Мартен показал себя не только гонщиком, но и пожарным – на его болиде загорелись тормозные диски, после чего бельгийца на трассе заменил автомобиль безопасности. Ре-старт в стиле индикара – нечастое зрелище в DTM! Роккенфеллер из Audi вышел на дистанцию с трещиной в левой ноге. В субботней гонке он, несмотря на травму, пришёл вторым, но в воскресной гонке выступил скверно. Первым пришёл Маро Энгель из команды Mercedes AMG, одержав свою первую победу в чемпионате. Второе место занял Маттиас Экстрём, сипатичный швед из команды Audi. Третьим пришёл Бруно Спенглер из BMW, мастодонт чемпионата, не раз занимавший места на подиуме.

После гоночного уикенда – две разгромных новости. Во-первых, контракт с организаторами DTM на 2018 год не продлён. WTCC на Moscow Raceway уже нет, теперь и DTM не будет. Во-вторых, Mercedes уходит из немецкого туринга в конце 2018 – и, главное, куда! В Формулу Е. Электрическую, ну пипец, формулу. Разве для этого инженеры BMW проектировали первые турбированные М2000? Разве для этого механики Porsche приделывали к корме алюминиевые листы, резали их ножницами по металлу и смотрели, как машина поведет себя на трассе? Не хочу электромобилей, автомобилей без водителей, беспилотников. Поездов без машинистов тоже не хочу. Мне нравятся двигатели, созданные людьми, в машинах, которыми управляют люди. Ничто не заменит эмоций от управления техникой, от того, что она подчиняется вам. И неважно, в воздухе ли, на земле. Сцепление - передача - газ или штурвал на себя – нужно попробовать единожды, чтобы влюбиться. После гонки - я жду следующей гонки. Жду стартовой решётки и трёх зелёных огней. И обсуждать - за ужином - угол атаки заднего антикрыла, прирост скорости в конце прямой и компоновку двигателя. Да будет так.