тётки, которые пишут колонки

Я очень переживала, когда отправила конкурсный текст на летний интенсив о глянце. Школа - самая распиаренная, самая литературная, самая модная (читай: самая дорогая). Я пожертвовала уикендом в Европе ради этого интенсива – отложила деньги/силы и затаила дыхание. Мне не перезвонили, не расспросили, имею ли я отношение к слову и чем вообще занимаюсь. Вместо этого - короткий и-мейл: "Вы приняты, платить сюда". "Как-то несерьёзно",- подумала я. Но образ школы и ажиотаж, вокруг неё созданный, заставили меня отбросить сомнения и подписаться на две недели трагикомедии.

В первый вечер я удивилась, подумав, что участниц будто бы набрали с улицы. Во второй вечер я удивилась, подумав, что глянцевая реальность немного расходится с моим представлением о ней. В третий вечер я расстроилась окончательно. Наша группа напомнила мне коллективно-женского Билли Миллигана. 
Действующие лица:

. гештальт-терапевт; 

. правда-матка;

. владелица секс-шопа;

. студентка, которую не заткнуть;

. экономист с золотым пилоном;

. студентка лермонтовского толка;

. тихоня-программист из Новосибирска.

Более разношерстной толпы мне не встречалось никогда. Я так и не поняла, какая роль отведена мне в этом касте и чувствовала себя междометием. Чем-то между крикливой студенткой и тётечкой, у которой столько опыта, что аж пиздец.  Ни о чём приличном или интересном мы - за две недели - так и не поговорили. Дамы живо цеплялись за темы колонок, после чего начинался галдёж, про мужиков, про домотканых русских женщин. А тексты? В онлайне важны не тесты, а перепосты. Кто ж знал.

Вместо кофе-брейка – показательные выступления.

В один из дней я выяснила, что дорог, по которым идут авторы, всего две. Первая группа пишет по три романа, а потом ходит по издательствам и умоляет, чтобы их напечатали. Иногда печатают, один из трёх. А если не печатают, авторы пытаются пробиться через толстые литературные журналы, нередко идут туда работать, чтобы только их заметили, только бы приткнуть свои тексты. Вторая группа зарабатывает на хлеб с маслом ширпотребными колонками и глупыми книгами с большим тиражом. Тогда якобы остаётся время что-то писать "для себя". Но это не точно.

В другой день я вышла на улицу и влипла в оазис лит-выпендрёжа. Юная особа из параллельного класса, завёрнутая в драповое пальто с головы до пят, томно курила и рассказывала почитателям, что вот, мол, набрала уже больше сотни стихотворений в своё портфолио. Все заахали и завздыхали, а я представила себе, как скурпулёзно поэтесса подсчитывает в ночи свои работы, и прыснула. Почитатели нахмурились в мою сторону. Пришлось ретироваться.

Редактор популярного глянцевого издания, со всеми почестями приглашенная на последнее заседание баб-клуба, явилась в майке с надписью "ублюдок а ну иди сюда" и первым делом доложила мисс Миллиган, то есть нам, что выгоднее всего топтаться на теме man hating и феминизме. Российский феминизм, кстати сказать, не имеет ничего общего с западным образцом. В России он перекошен по типу "я мужику ничего не должна, а он мне всё ещё должен". Несмотря на модную тему, моя колонка об инструментах, которые должны быть в доме одинокой женщины, была воспринята редактором негативно. Мол, текст звучит как насмешка над женщиной, плюс сама она десять лет как замужем, неинтересно читать про отвёртки. Я сразу представила пришпоренного мужа редакторши и успокоилась.

Про издание, в котором она трудится, дама бросила, что это "колхоз-стайл, сами знаете" (я не знала). Рейтинг материалов, которые выстреливают на сайте, оказался ещё печальнее: вначале Бузова и иже с ней, дальше статьи в духе "секс плюс грейпфрутовый минет", потом колонки вроде "наброса на вентилятор", резонансные, собирающие кучи коментов и перепостов. А дальше - ура! - "приличные, бодрые тексты".

После фарса, описанного выше, я зашла на сайт «колхоз-стайл», чтобы закрепить усвоенное и утвердиться в разочаровании. И вдруг, на первой же странице, увидела колонку. Колонку про то, как социум запрещает нам горевать. Перешла по ссылке и прочла текст. Потом ещё один, того же автора. И ещё один. И вдруг мне стало радостно. Радостно, как когда ты в сотый раз заходишь в Зару, где ничто и никогда на тебя не ложится и не садится. И всё ты про Зару знаешь: не твой магазин, не твои лекала. Заходишь, сходу готовый к разочарованиям. И вдруг видишь её. Полупрозрачную синюю блузу, расшитую диковинными цветами. Она оказывается неожиданно качественной. Сидит, как влитая. Никаких тебе торчащих ниток, нигде не тянет, ничто не впивается. И следующие пять лет ты заходишь в Зару с улыбкой. И следующие пять лет ты ничего не находишь, потому что знаешь – не твой магазин, не твои лекала. А всё же синяя блуза становится символом надежды. Надежды на удачную находку среди гор ширпотреба. Надежды на то, что среди тёток, строчащих колонки, попадаются женщины. И женщины эти пишут «приличные тексты». Тексты, похожие на жирные, тенистые пальмы в оазисе глянца. Тексты, которые можно читать без стыда. И писать без стыда - можно тоже.

битва шестёрок

За пять лет работы в среднеразмерном БЦ всех и вся знаешь в лицо. Кто на какой машине ездит, во сколько приезжает, где паркуется. Кто в каком офисе работает, кто с кем мутит. Кто обедает по-полной, кто – перекусывает. И, тем не менее, сюрпризы неизбежны.

В отдаленном умкадном Строгине «гулять» негде. Направо от офиса – новая Рига. Прямо – промзона и грузовые мастерские. Слева – трамвайное депо. Направо направо - тротуар по соседству с некошеным полем. Он упирается в мкад, но по сравнению с другими маршрутами - это парк. Там и гуляют дети офиса.

Иду. Маршрут «до мкада и обратно». Вокруг – никого. Послеобеденный поток прилип к мониторам, вечерний - ещё не начался. Рассматриваю машины вдоль дороги. На серебристом фокусе ездит молодой поц. На акуре с наклейкой “zombies inside” – взрослая женщина. Трёшка bmw плюс странная металлическая лягушка на торпеде. На ней ездит кралечка, которая всегда припаркована абы как.

Мазда шестёрка, чёрная, в старом кузове. Задние стёкла тонированы в ноль, на передних – шторки. Долгое время я думала, что хозяин этой тачки непременно южанин. Оказалось, ездит на ней тощенький русский мужчинка в очках. Неприметный, офисный, ещё не старый. Иду мимо машины, замечаю на торпеде коробку с недоеденным десертом. «Странно», – думаю, – «растает же». Прохожу мимо в раздумьях об увиденном артефакте. Ладно бы девочка ездила, всякие девочки бывают. А тут, обычный такой задрото-мобиль. Иду обратно. Выцепляю взглядом черную мазду. И вдруг - в просвете между сиденьями - вижу женскую спину. Абсолютно голую женскую спину. Взгляд резко в пол – смущаюсь. Послеобеденный секс с мужчиной мечты. Для кого-то он такой, понимаете?

Через двадцать метров ещё шестёрка. Вишнёвая шестёрка BMW. В  машине – девушка, симпатичная, улыбается. К бэхе бодрым шагом идёт мужчина, за ним бежит малышка лет пяти. Мужчина подхватывает дочку на руки, засовывает голову в окно, целует жену. Сразу начинает ей что-то рассказывать. Она кивает - соглашается. Мужчина этот слывет местным Тором, так он крут. Носит рубахи, расстёгнутые до пупа, длинные волосы, кустистые брови. Ходит вразвалку, стреляет глазками, заигрывает. Бизнесмен, парень-повеса, девочки от таких тают и хихикают, хихикают и тают. А он, оказывается, вот какой. Никакого офисного жмыха, после обеда поболтать с женой, обнять дочь. Постоять на солнце у окна вишнёвой бэхи, с двумя девочками, самыми его любимыми.

Всё не так, как кажется. Ещё один повод подумать.

Вот только шторки – это зря. По-армянски, что ли. 

вчера сегодня было завтра

Сижу в кресле у зубного. Хирург с победной фамилией - Гришпун - смотрит на меня суровым взглядом.

«Какого вы года?» – спрашивает товарищ в белом.

 - Девяностого.

- А, ну всё уже.

- В каком смысле «всё уже»?

- К двадцати семи не вылезли – значит не вылезут. Надо резать.

Я не согласна. Ни с «всё уже», ни с зубным фатализмом, ни с «рэзать». Благодарю Гришпуна-хирурга и быстрее уношу ноги.

Мои мудрые зубы сами разберутся, когда им следует показать себя миру. В двадцать семь или никогда. Я  - за свободу зубов. Особенно неболючих и ещё не вылезших.

Куплет из "сегодня - завтра" Гуфа всплывает в голове автоматически. Похоже до смешного. Правда, улетать мне не в Новосиб, а в Цюрих. Суть одна.

Размышления о том, какая часть судьбы – «уже», а какая – «ещё», бурлят в душе круговоротом дымных иллюзий, сочной осознанки, неизбежной грусти и пр.

Все люди на свете любят сравнивать противоречивое «как стало» с искажённым, но уже прожитым, а значит, родным и понятным «как было». Я - как все. Сравнивала, сравниваю, и продолжу.

Помимо этого, во мне цветёт самоанализ (а с ним и само-критика и даже само-требование). Последнее, кстати, изрядно портит жизнь. Я к себе очень требовательна и часто вылавливаю ощущение, что капитан свой корабль потопит сам – если продолжит в том же духе.

Be inviting instead of demanding – так говорит мой коуч. Приглашать себя к действию, не требовать. Получается кое-как. Очень уж прочно уложены рельсы внутренних установок.

Многое изменилось.

Перестал работать принцип Аркатовой: «Влюбился – написал, разлюбил - ещё написал».

Сначала я расстраивалась. Всю жизнь каталась на этих качелях: писала, прыгая в любовь и из неё выпрыгивая. А тут, выписала всё и заглохла. Опробовала свою пустоту, углубилась в неё, обжилась. Смирилась с мыслью «никакой я не писатель». Ходила-ходила, вдруг чувствую – будто бы хочется. Писать хочется. О чём-то таком, нелюбовном. Литературная мастерская случилось как нельзя вовремя. Моя писательская колымага отстегнула ненужные запчасти, заскрипела и кое-как поехала. Оказалось, любой текст можно размять. Оказалось, размять можно не только текст, но и мысль. Размять, развить, сложить, размножить.

Перестала пить кофе литрами. Не хочу. Вечерами не просто не хочу, не могу – плохеет.

Сначала я расстраивалась. Всю жизнь была кофеманом. Рассказывала направо и налево про страсть к кофе и равнодушие к кофеину. Капучино перед сном – и в люлю.

Теперь я пью по чашке в день, максимум по две – а больше не хочется. И вина мало пью, и кальян не курю почти. Привычки, казавшиеся намертво приросшими, сменились, быстро и неожиданно.

Перестала придумывать «необычное к столу», когда еду в гости. Приезжаю к друзьям с колбаской.

Не с докторской, конечно. Везу деликатесы, которые продолжают сыпаться на мою голову вместо цветов.

Региональные поклонники не дремлят, подходят здраво к экономической ситуации, шлют вместо стихов колбаску.

Сначала я расстраивалась. Думаю – всё, докатились. Дальше только водку пить и семьями собираться. Потом смотрю – а все довольны. Радуются гостинцам. И главное, я сама рада. Мы выросли. Немножко поскучнели. Зато постоянно кто-то откуда-то летит. Везёт сыр, прошютто, вино, оливки. Не помню, когда в последний раз покупала сыр в Москве. Всё всегда есть – разве не кайф?

Тем более, кое в чём я неизменна до тоски. Двадцать лет как веду ежедневник. Пью воду как не в себя. 

Путешествия не разлюбила. Душу не растеряла. Глаза всё такие же зелёные.

Поживём ещё, покружим. Не худший расклад.

тишина есть шум

 

Я прилетела на Большой Остров Гавайев ближе к вечеру. Шёл мелкий тропический дождь и казалось, будто весь мир – это вода. Хотелось не идти, а грести через неё.

Остров разделён на две части горно-вулканной грядой. С одной стороны почти всегда солнце, с другой – почти всегда дождь. Мой отель - на другой стороне. Лобби я не заметила. Просто закончился асфальт и началась плитка. Со стороны «улицы» не было не только дверей, но и стен, тоже не было. Подъездная дорожка и стойка ресепшена, всё. Дальше стеклянные двери - совершенно бесполезные. Во-первых, потому что стеклянные (то есть я их не замечу и расквашу лоб - guaranteed). Во-вторых, отгораживаться от океана – это грех. 

Даже на Гавайях.

Отельный бар был зачехлён, будто хотел спасаться от дождя, а не корону разливать туристам.

Девушка на ресепшене сказала: "Если пройти мимо отеля, потом налево, чуть-чуть вдоль берега, потом по дорожке, потом через маленький мостик, будет тики-бар, где кормят, поят и играют на укулеле". Ещё она сказала, чтобы я возвращалась без страха и упрёка, мол, у них тут супер-безопасно и совершенно нечего бояться. Я не поняла, чего бояться и пошла, вернее, поплыла через земно-водный пресно-солёный вертикальный пруд.

Было пусто и мокро. Потом было вкусно и весело. Стемнело. Расплатилась, вышла. Минуты две решительно не могла понять, что происходит и от чего мне вдруг страшно. Пустая дорожка шла от бара через лес также, как два часа назад она шла до бара. Вокруг – никого, всё спокойно. Я прислушалась. Мозг ожидал тишины, а вокруг стоял шум, какого я в жизни не слышала. Карканье, свист, трели, треск. Капли стучат о плотные листья. «Чк-чк» и «кшшшассс-кшасссс». Джунгли ожили в ночи. На этой дорожке к отелю-проходимцу я впервые подумала, какой разной бывает тишина. Той ночью я долго-долго не могла заснуть, лежала и заворожённо слушала тропический оркестр, и было страшно и поразительно одновременно.

Вот и в Москве, "тишина"- это шум машин и музыка из открытых окон. Это обрывки разговоров на самых разных языках. Это бесконечный фон. Радио в машине, музыка в магазинах, в ушах затычки с песнями. Попытка "отгородиться". От слова "город", смешно. Городская тишина есть бесконечный разговор. Всё время что-то падает, стрекочет, жужжит и воет. Сирены, клаксоны, звонки. Бульканье воды в колбе кальяна. Кто-то спускает воду в туалете. Тут метро. Снова трёп. День и ночь в шумной тишине, в большом городе, в западне, в ловушке.

А хочется тишины - настояще-звенящей. Пустой тишины хочется. Не выталкивать городской шум из машины, прибавляя громкость. Не зажимать рукой второе ухо, чтобы расслышать, о чем говорит человек-трубка. Не накрывать голову подушкой, чтобы уснуть. Хочется тишины. И в этой тишине хочется разговора. Тёплого, нужного, значимого. Острая необходимость, требование диалога. Чтобы слова булькали в горле, толпились и, опережая друг друга, требовали выхода. С кем бы из друзей я ни говорила (неважно, как хороши и важны наши размышления), всё будто бы не то. Что именно "не то", Мишаня не знает. Просто бурчит и заваливается спать, в самый разгар вечера. Так давно не случалось душевного движения, оживления духа, водопада слов! Поговорить с новым человеком - проще простого. Казалось бы - новое знакомство - вот тебе и оживление, чего ещё надо. Но всё не так, не так просто. Случается эмоциональная зацепка - я сразу пугаюсь, веду себя странно, хочу поболтать «от души», а получается кое-как. Нет зацепки – нет и булькающего диалога. Так, потрепались - разошлись, бесцельно и бессмысленно.

На днях слушала лекцию рижской писательницы. Она сказала: "Если в вас что-то есть, это что-то обязательно вызреет и придёт к своему разрешению". Так вот, мысль о диалоге, о его необходимости, была записана несколько месяцев назад. Буквально три предложения. Я гоняла их из одной заметки в другую, и всё не знала, куда их, трёх оборванцев, приткнуть. Думала, сразу пост не написала- значит, не накипело. А раз не накипело - значит, скоро пройдёт. Не прошло. Вызрело. Легко прочитанная книга, как и легко написанный текст - не всегда достоинство! Иногда нужно жизнь прожить в Москве, махнуть на Гавайи, вернуться, опустеть окончательно и где-то через год вдруг выцедить мысль. Потом текст. Потом намерение.

Диалог. В чёртовой, звенящей, тишине.

И.- идеальный

Сижу в машине, музыка выключена, окна закрыты. Мысли зудят в голове и просятся наружу. Нужно их обязательно выписать. Не проговорить, а написать, тогда всё снова будет штиль-но и с-покой-но. Думаю о лете, о новой для себя высоте каблука, о воскресной рабочей встрече думаю. О том, что тонна металлоконструкций стоит всего семьдесят три тысячи рублей. Дешевле, чем следующая сумка из виш-листа. Жду И. Поглядываю на парковку, хотя знать не знаю, на какой он сегодня машине. Бр-бр-бр-бр! "Ясно",- думаю,- "на эмке". Машину не вижу, только слышу. Но знаю точно, это он. Глушу мотор, выхожу расставлять сети. Не знаю, как себя вести. Так странно. Так странно и бессмысленно - ощущать, что мужчина, который делит с тобой разговор и кофе, идеальный, но совершенно чужой. Как будто магниты соединяем не теми сторонами. Тянет, а потом отбрасывает. Опять тянет - опять отбрасывает. Разламываю ореховую улитку руками. Шучу - защищаюсь. Расслабиться не могу категорически. Ему нравятся просветы моей естественности, меня натуральной. Вначале слушаю рассказы. Мне всё интересно. На форзаце молескина фраза из ниоткуда: "Быть проектором означает иметь внутри себя сильнейшее стремление к встрече с другим человеком. Его нужно понимать не как особую нужду или зависимость, а как экстраординарную любознательность". Это, пожалуй, самое точное определение меня, моей личности. Любознательна до абсурда. К середине разговора чувствую, вроде отогрелась. Защита спала, глаз загорелся. И. понравилось. Начала вдруг рассказывать о своих новостях. Про издательство, про парашют, про страхи. Потом звонок. Семья. Срочное. Не люблю айфон трогать, когда сижу не одна. Но делать нечего. Ему нужно договорить, мне - деть куда-то взгляд и руки. Открываю фотографии, заметки, сети. Бесцельно листаю, закрываю. Листаю, закрываю. Опять звонок. Семья. Срочное. Чувствую, что вместе с приложениями сама закрываюсь потихоньку. Обсуждаем удачный кадр из Чикаго. Зонтик на рельсах. Действительно классно. Обсуждаем электронный подсос на старых американцах, говорим про гонки. Не зря же он "И"- идеальный. Опять звонок. Пора идти. Знакомый сплиттер на парковке. Сказано всего лишь чуть. Больше и не хочется. Пробую уйти "легко". Чмок в щёчку, и до свидания! Не вышло. Остановил, обнял. Странно. Как будто женщины ставят на мужчинах метки, чтобы другие могли считать их и сделать выбор. Моя вселенная всё чувствует. Тело напряглось, отстранилось, само по себе, без команды. "Боюсь тебя",-говорю. "Приезжай",- говорит. Мы оба знаем: я не приеду. Считала метку, она яркая и блестючая. Нет, ещё раз. Нет. Внутренняя правильность - это крест. Но это ещё и чистая совесть, и крепкий сон. Мы свободны, пока не сделан выбор. Выбор сделан. Запрыгиваю вместе с новой своей несвободой в японца. Без "бр-бр-бр", без сплиттера, без И. Снаружи солнце, внутри - грусть. Кресты и метки, день чудесный. Когда-нибудь всё будет правильно. Сегодня или, может быть, вчера.

горизонт - один

Когда-то я хотел стать космонавтом.

Но стал космосом. 

Я лежу в отца на диване. Отец - напротив, полусидя-полулёжа в кресле. Типичное воскресное состояние, под кодовым названием "горизонт". Я приезжаю часов в 11, дальше следует часовой горизонт – «терапия». Я докладываю о делах, составе войск и душевных перипетиях. Потом - папина очередь. В 12 идём обедать. За обедом поток новостей истощается, мы просто о чём-то ржем. Или сплетничаем. В час - горизонт номер два. Теперь получасовой. В пол-второго отец подскакивает, говорит, что ему ещё "бриться-мыться", я понимающе киваю и топаю в сторону выхода. Ещё десять минут мы торчим в дверях, ибо лучшие истории всегда вспоминаются, когда ты одет, обут и одной ногой уже в машине. Иногда мы с папой выбираемся на концерт или в кафе. Но душевность в таких случаях куда-то испаряется. Мы отвлекаемся на всё подряд, обсуждаем тёток и какую-то чушь. Поэтому я люблю заезжать к отцу по воскресеньям. Социальные жизни у нас обоих активные, так что общение в стенах дома – что-то вроде негласного договора, который мы с папой заключили довольно давно.

И вот, воскресенье. Горизонт один. Лежу, закинув руки за голову, говорю отцу: "Пап, я тут подумала". Пап нахумрился. "О чём, доча, ты подумала?"

А думала «доча» уже как пару месяцев. Оказалось, время, уделённое собственному мирку, в сочетании с внутренним фокусом, на своих интересах и личном развитии, творит какой-то мэджик. Взращивание любви к себе и прокачка inner concentration перенастраивает человека на иные частоты. Раньше мне казалось, что отношения – это мощный (если не единственный) ресурс развития. А сейчас кажется, что отношения – это костыль, который ходить помогает, а учить – не учит. Раньше были мечты о большой семье, доме, детях, собаке. А сейчас это вдруг стало совсем неважно. Размечталось. Я вдруг поняла, что большая семья – не обязательное условие для собаки. Поняла, что большая семья и для счастья личного – условие не обязательное. Я примерила на себя вариант прожить жизнь «как сейчас», и как-то примирилась и срослась с этим платьем. Решила для себя, что можно и в семье жить очень тухло, а без семьи – весело. И наоборот, тоже можно. Любой расклад – лишь один из вариантов, и «сам по себе» расклад, который резонирует внутри меня сейчас, стал близок мне особенно.

Думала я над этим, думала, и даже рассказала кому-то из подруг. Но отец – что-то вроде последнего рубежа. Пышные брови домиком и папино выражение лица после очередной «новинки Мари-мира» – это важно.

А пап нахмурился. Сказал, что идеи мои новые – это дурь. Особенно про собаку. Говорит, лучше уж детей. С детьми в старости веселее. Ну это ему сейчас со мной веселее. А двадцать лет ещё раз в семье прожить, боюсь, папа бы не согласился. Идея рожать без мужа меня и вовсе вгоняет в ступор. От одиночества это не спасает и проблем в жизни не решает тоже. Вообще, от одиночества ничего не спасает. Кроме себя любимого. 

Вместе с отцом, Вселенная тоже нахмурилась. И тут же решила меня проучить: «сама по себе» хочешь, девочка? Вот тебе, пожалуйста.

В тот же день я совершенно обессилела от попыток выискать по разным it-форумам решение ошибки, которую нашёптывал мне office, не открывая ни одну табличку на свете. В тот же день я звонила в первую попавшуюся техподдержку и, краснея-бледнея, пыталась описать симптомы компьютерной чахотки. В тот же день в моём ЖК проводили «собрание собственников», явление бессмысленное и беспощадное. Я пропустила уже две такие сходки и чувствовала себя за бортом всех новостей. Пришлось натягивать пальто на пижаму и вытаскивать себя на майский ветродуй. Ещё полчаса я, приплясывая на цыпочках вместе с другими «собственниками», пыталась понять, кто, что и о чём вообще говорит. А потом услышала диалог, поражающий своей простотой и убедительностью. Великолетняя дама с кипой бумаг обратилась к девушке с собакой:

- Девушка, вы знаете, куда что заполнять?

- Ой, не знаю. У меня этим муж занимается.

И тут, как говорится, я всё понял. Вселенная! Я поняла!

Не родилась бой-бабой? Вот и не выдумывай.

о том, как Мари спустилась с небес на землю

"Папа, мне покорилось небо!"- гордо крикнул в трубку один из юнцов, когда мы расходились по машинам. 

"А мне, в кои-то веки, далась земля"- подумала я и улыбнулась.

"Вера в себя" - понятие слишком общее. Никакой конкретики. "Я в себя верю" как будто подразумевает веру безусловную и безбашенную, не зависимую от степени адекватности персонажа в той или иной момент времени. Гораздо понятнее (и сложнее) вопрос внутреннего доверия. К своему характеру, своим личностным решениям, своему курсу. Внутреннее доверие напрямую связано с расстановкой авторитетов, а в нашем, часто затянутом лет до тридцати плюс детстве, внешний авторитет становится чрезмерно, ненужно силён. Young adult - слышали о таком? Это, между прочим, все мы. Зачем-то долго учимся, коллекционируем впечатления, не спешим с семьёйдетьми или вовсе считаем это пережитком прошлого. Всё ищем менторов, учителей и психологов, лишь бы кто "помог разобраться". Оглядываемся на родителей, равняемся без конца на других, тонем в сомнениях. Стараемся, пока не припёрло, ответственность на себя брать по-минимуму. Не то что "на себя", даже за себя, любимого.

Вот и я - типичный представитель кое-как поднявшихся с колен young adult gang. С внутренним доверием долгосрочные проблемы, всё мне кажется, что дядя за меня решит лучше, чем я сама. Раньше ситуации, когда я делала выбор, идущий вразрез с мнением мамапапаподруг, тоже случались. Только тогда мои решения были манифестирующим протестом, а сейчас обросли осознанкой. Всё-таки доверие - это не кредит, который выдаётся изначально и потом утекает сквозь пальцы, а больше стена, которую мы строили строили и наконец когда-нибудь достроили. Во всяком случае внутреннее доверие работает по такой схеме совершенно точно. Недавно я записалась на прыжок с парашютом. Вспомнила окрылённость, желание жить, восторг после первого прыжка (хотя прошло уже мнооооого лет). Захотела ещё раз. Накануне вдруг выяснилось, что прыгаю я не в тандеме с четырёх километров, а самостоятельно, с восьмиста метров. Слово "самостоятельно" здесь ключевое. Я сразу, как говорится, зассал. Паника была капитальная, меня аж перетрясло всю. Небо я люблю, страха перед высотой не испытываю. Почему испугалась - непонятно. Начала разбираться. Причины лежали на поверхности, но признаться себе всё равно не просто. Испугалась я не "снаружи", а "изнутри". Прыжок в тандеме совершенно не делает тебя героем. Ноги поджал, и летишь. Вся ответственность на инструкторе, ему и парашютом управлять, и апрельскую грязь боком своим попахивать. А тут на тебе всё, на тебе родимом! Самому кольцо дергать, самому стропы распутывать, может, за жизнь свою попросите ответить? Да! Да, черт возьми! Полдня побегал по аэродрому с двумя парашютами (в общей сумме 14 кг плюс), будто ты горбатый и беременный одновременно. А потом в самолёт - и давай вовсю за жизнь свою отвечать! Вопрос внутреннего доверия, к психике, уму, душе, телу, вдруг становится единственным актуальным! Плюс мужики вокруг, белые, как меловой карьер, задружились уже с эмпатией имени Мари и внутренний диалог вовсю путают. Плюс я оказываюсь самой легкой и «в очереди» - последняя. То есть сзади никто не напирает, ответственность перед страждущими парашютистами - по нулям. 

Вот и осталась я, сама в своей голове. Я, конечно, заранее с собой договорилась, что если не прыгну, ругать себя за это не буду. Но чёрт возьми! Такую проверку завалить непозволительно, чувствую это всем своим нутром. Жизнь даёт шанс себя не испугаться, решиться изнутри, довериться! 

И вот, один за одним, бледнолицые выходят в небо. Первый, второй, пятый, одиннадцатый. Я  - двенадцатая.

Пошёл!

На вздохе, на задержке дыхания, на сотой доле секунды, молча делаю шаг.

Ах!

Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три. Кольцо! Пятьсот четыре, пятьсот пять. Купол!

Тишина.

Смогла. Вышла. Открылся. Полёт.

Земля приняла меня строго, но мягко. Ноги целы, ногти – нет. Неважно.

Лёжа на траве, тянула нижнюю стропу, чтобы парашют перестал брыкаться, и вспоминала смску, которую И. отправила мне в том году на Гавайи. "Иногда, чтобы выпасть из порочного круга, достаточно просто подскользнуться"- сказала она тогда. "Или выйти из самолёта"- дополнила я сегодня. Земля. Спокойно. Хорошо.