тишина есть шум

 

Я прилетела на Большой Остров Гавайев ближе к вечеру. Шёл мелкий тропический дождь и казалось, будто весь мир – это вода. Хотелось не идти, а грести через неё.

Остров разделён на две части горно-вулканной грядой. С одной стороны почти всегда солнце, с другой – почти всегда дождь. Мой отель - на другой стороне. Лобби я не заметила. Просто закончился асфальт и началась плитка. Со стороны «улицы» не было не только дверей, но и стен, тоже не было. Подъездная дорожка и стойка ресепшена, всё. Дальше стеклянные двери - совершенно бесполезные. Во-первых, потому что стеклянные (то есть я их не замечу и расквашу лоб - guaranteed). Во-вторых, отгораживаться от океана – это грех. 

Даже на Гавайях.

Отельный бар был зачехлён, будто хотел спасаться от дождя, а не корону разливать туристам.

Девушка на ресепшене сказала: "Если пройти мимо отеля, потом налево, чуть-чуть вдоль берега, потом по дорожке, потом через маленький мостик, будет тики-бар, где кормят, поят и играют на укулеле". Ещё она сказала, чтобы я возвращалась без страха и упрёка, мол, у них тут супер-безопасно и совершенно нечего бояться. Я не поняла, чего бояться и пошла, вернее, поплыла через земно-водный пресно-солёный вертикальный пруд.

Было пусто и мокро. Потом было вкусно и весело. Стемнело. Расплатилась, вышла. Минуты две решительно не могла понять, что происходит и от чего мне вдруг страшно. Пустая дорожка шла от бара через лес также, как два часа назад она шла до бара. Вокруг – никого, всё спокойно. Я прислушалась. Мозг ожидал тишины, а вокруг стоял шум, какого я в жизни не слышала. Карканье, свист, трели, треск. Капли стучат о плотные листья. «Чк-чк» и «кшшшассс-кшасссс». Джунгли ожили в ночи. На этой дорожке к отелю-проходимцу я впервые подумала, какой разной бывает тишина. Той ночью я долго-долго не могла заснуть, лежала и заворожённо слушала тропический оркестр, и было страшно и поразительно одновременно.

Вот и в Москве, "тишина"- это шум машин и музыка из открытых окон. Это обрывки разговоров на самых разных языках. Это бесконечный фон. Радио в машине, музыка в магазинах, в ушах затычки с песнями. Попытка "отгородиться". От слова "город", смешно. Городская тишина есть бесконечный разговор. Всё время что-то падает, стрекочет, жужжит и воет. Сирены, клаксоны, звонки. Бульканье воды в колбе кальяна. Кто-то спускает воду в туалете. Тут метро. Снова трёп. День и ночь в шумной тишине, в большом городе, в западне, в ловушке.

А хочется тишины - настояще-звенящей. Пустой тишины хочется. Не выталкивать городской шум из машины, прибавляя громкость. Не зажимать рукой второе ухо, чтобы расслышать, о чем говорит человек-трубка. Не накрывать голову подушкой, чтобы уснуть. Хочется тишины. И в этой тишине хочется разговора. Тёплого, нужного, значимого. Острая необходимость, требование диалога. Чтобы слова булькали в горле, толпились и, опережая друг друга, требовали выхода. С кем бы из друзей я ни говорила (неважно, как хороши и важны наши размышления), всё будто бы не то. Что именно "не то", Мишаня не знает. Просто бурчит и заваливается спать, в самый разгар вечера. Так давно не случалось душевного движения, оживления духа, водопада слов! Поговорить с новым человеком - проще простого. Казалось бы - новое знакомство - вот тебе и оживление, чего ещё надо. Но всё не так, не так просто. Случается эмоциональная зацепка - я сразу пугаюсь, веду себя странно, хочу поболтать «от души», а получается кое-как. Нет зацепки – нет и булькающего диалога. Так, потрепались - разошлись, бесцельно и бессмысленно.

На днях слушала лекцию рижской писательницы. Она сказала: "Если в вас что-то есть, это что-то обязательно вызреет и придёт к своему разрешению". Так вот, мысль о диалоге, о его необходимости, была записана несколько месяцев назад. Буквально три предложения. Я гоняла их из одной заметки в другую, и всё не знала, куда их, трёх оборванцев, приткнуть. Думала, сразу пост не написала- значит, не накипело. А раз не накипело - значит, скоро пройдёт. Не прошло. Вызрело. Легко прочитанная книга, как и легко написанный текст - не всегда достоинство! Иногда нужно жизнь прожить в Москве, махнуть на Гавайи, вернуться, опустеть окончательно и где-то через год вдруг выцедить мысль. Потом текст. Потом намерение.

Диалог. В чёртовой, звенящей, тишине.

И.- идеальный

Сижу в машине, музыка выключена, окна закрыты. Мысли зудят в голове и просятся наружу. Нужно их обязательно выписать. Не проговорить, а написать, тогда всё снова будет штиль-но и с-покой-но. Думаю о лете, о новой для себя высоте каблука, о воскресной рабочей встрече думаю. О том, что тонна металлоконструкций стоит всего семьдесят три тысячи рублей. Дешевле, чем следующая сумка из виш-листа. Жду И. Поглядываю на парковку, хотя знать не знаю, на какой он сегодня машине. Бр-бр-бр-бр! "Ясно",- думаю,- "на эмке". Машину не вижу, только слышу. Но знаю точно, это он. Глушу мотор, выхожу расставлять сети. Не знаю, как себя вести. Так странно. Так странно и бессмысленно - ощущать, что мужчина, который делит с тобой разговор и кофе, идеальный, но совершенно чужой. Как будто магниты соединяем не теми сторонами. Тянет, а потом отбрасывает. Опять тянет - опять отбрасывает. Разламываю ореховую улитку руками. Шучу - защищаюсь. Расслабиться не могу категорически. Ему нравятся просветы моей естественности, меня натуральной. Вначале слушаю рассказы. Мне всё интересно. На форзаце молескина фраза из ниоткуда: "Быть проектором означает иметь внутри себя сильнейшее стремление к встрече с другим человеком. Его нужно понимать не как особую нужду или зависимость, а как экстраординарную любознательность". Это, пожалуй, самое точное определение меня, моей личности. Любознательна до абсурда. К середине разговора чувствую, вроде отогрелась. Защита спала, глаз загорелся. И. понравилось. Начала вдруг рассказывать о своих новостях. Про издательство, про парашют, про страхи. Потом звонок. Семья. Срочное. Не люблю айфон трогать, когда сижу не одна. Но делать нечего. Ему нужно договорить, мне - деть куда-то взгляд и руки. Открываю фотографии, заметки, сети. Бесцельно листаю, закрываю. Листаю, закрываю. Опять звонок. Семья. Срочное. Чувствую, что вместе с приложениями сама закрываюсь потихоньку. Обсуждаем удачный кадр из Чикаго. Зонтик на рельсах. Действительно классно. Обсуждаем электронный подсос на старых американцах, говорим про гонки. Не зря же он "И"- идеальный. Опять звонок. Пора идти. Знакомый сплиттер на парковке. Сказано всего лишь чуть. Больше и не хочется. Пробую уйти "легко". Чмок в щёчку, и до свидания! Не вышло. Остановил, обнял. Странно. Как будто женщины ставят на мужчинах метки, чтобы другие могли считать их и сделать выбор. Моя вселенная всё чувствует. Тело напряглось, отстранилось, само по себе, без команды. "Боюсь тебя",-говорю. "Приезжай",- говорит. Мы оба знаем: я не приеду. Считала метку, она яркая и блестючая. Нет, ещё раз. Нет. Внутренняя правильность - это крест. Но это ещё и чистая совесть, и крепкий сон. Мы свободны, пока не сделан выбор. Выбор сделан. Запрыгиваю вместе с новой своей несвободой в японца. Без "бр-бр-бр", без сплиттера, без И. Снаружи солнце, внутри - грусть. Кресты и метки, день чудесный. Когда-нибудь всё будет правильно. Сегодня или, может быть, вчера.

горизонт - один

Когда-то я хотел стать космонавтом.

Но стал космосом. 

Я лежу в отца на диване. Отец - напротив, полусидя-полулёжа в кресле. Типичное воскресное состояние, под кодовым названием "горизонт". Я приезжаю часов в 11, дальше следует часовой горизонт – «терапия». Я докладываю о делах, составе войск и душевных перипетиях. Потом - папина очередь. В 12 идём обедать. За обедом поток новостей истощается, мы просто о чём-то ржем. Или сплетничаем. В час - горизонт номер два. Теперь получасовой. В пол-второго отец подскакивает, говорит, что ему ещё "бриться-мыться", я понимающе киваю и топаю в сторону выхода. Ещё десять минут мы торчим в дверях, ибо лучшие истории всегда вспоминаются, когда ты одет, обут и одной ногой уже в машине. Иногда мы с папой выбираемся на концерт или в кафе. Но душевность в таких случаях куда-то испаряется. Мы отвлекаемся на всё подряд, обсуждаем тёток и какую-то чушь. Поэтому я люблю заезжать к отцу по воскресеньям. Социальные жизни у нас обоих активные, так что общение в стенах дома – что-то вроде негласного договора, который мы с папой заключили довольно давно.

И вот, воскресенье. Горизонт один. Лежу, закинув руки за голову, говорю отцу: "Пап, я тут подумала". Пап нахумрился. "О чём, доча, ты подумала?"

А думала «доча» уже как пару месяцев. Оказалось, время, уделённое собственному мирку, в сочетании с внутренним фокусом, на своих интересах и личном развитии, творит какой-то мэджик. Взращивание любви к себе и прокачка inner concentration перенастраивает человека на иные частоты. Раньше мне казалось, что отношения – это мощный (если не единственный) ресурс развития. А сейчас кажется, что отношения – это костыль, который ходить помогает, а учить – не учит. Раньше были мечты о большой семье, доме, детях, собаке. А сейчас это вдруг стало совсем неважно. Размечталось. Я вдруг поняла, что большая семья – не обязательное условие для собаки. Поняла, что большая семья и для счастья личного – условие не обязательное. Я примерила на себя вариант прожить жизнь «как сейчас», и как-то примирилась и срослась с этим платьем. Решила для себя, что можно и в семье жить очень тухло, а без семьи – весело. И наоборот, тоже можно. Любой расклад – лишь один из вариантов, и «сам по себе» расклад, который резонирует внутри меня сейчас, стал близок мне особенно.

Думала я над этим, думала, и даже рассказала кому-то из подруг. Но отец – что-то вроде последнего рубежа. Пышные брови домиком и папино выражение лица после очередной «новинки Мари-мира» – это важно.

А пап нахмурился. Сказал, что идеи мои новые – это дурь. Особенно про собаку. Говорит, лучше уж детей. С детьми в старости веселее. Ну это ему сейчас со мной веселее. А двадцать лет ещё раз в семье прожить, боюсь, папа бы не согласился. Идея рожать без мужа меня и вовсе вгоняет в ступор. От одиночества это не спасает и проблем в жизни не решает тоже. Вообще, от одиночества ничего не спасает. Кроме себя любимого. 

Вместе с отцом, Вселенная тоже нахмурилась. И тут же решила меня проучить: «сама по себе» хочешь, девочка? Вот тебе, пожалуйста.

В тот же день я совершенно обессилела от попыток выискать по разным it-форумам решение ошибки, которую нашёптывал мне office, не открывая ни одну табличку на свете. В тот же день я звонила в первую попавшуюся техподдержку и, краснея-бледнея, пыталась описать симптомы компьютерной чахотки. В тот же день в моём ЖК проводили «собрание собственников», явление бессмысленное и беспощадное. Я пропустила уже две такие сходки и чувствовала себя за бортом всех новостей. Пришлось натягивать пальто на пижаму и вытаскивать себя на майский ветродуй. Ещё полчаса я, приплясывая на цыпочках вместе с другими «собственниками», пыталась понять, кто, что и о чём вообще говорит. А потом услышала диалог, поражающий своей простотой и убедительностью. Великолетняя дама с кипой бумаг обратилась к девушке с собакой:

- Девушка, вы знаете, куда что заполнять?

- Ой, не знаю. У меня этим муж занимается.

И тут, как говорится, я всё понял. Вселенная! Я поняла!

Не родилась бой-бабой? Вот и не выдумывай.

о том, как Мари спустилась с небес на землю

"Папа, мне покорилось небо!"- гордо крикнул в трубку один из юнцов, когда мы расходились по машинам. 

"А мне, в кои-то веки, далась земля"- подумала я и улыбнулась.

"Вера в себя" - понятие слишком общее. Никакой конкретики. "Я в себя верю" как будто подразумевает веру безусловную и безбашенную, не зависимую от степени адекватности персонажа в той или иной момент времени. Гораздо понятнее (и сложнее) вопрос внутреннего доверия. К своему характеру, своим личностным решениям, своему курсу. Внутреннее доверие напрямую связано с расстановкой авторитетов, а в нашем, часто затянутом лет до тридцати плюс детстве, внешний авторитет становится чрезмерно, ненужно силён. Young adult - слышали о таком? Это, между прочим, все мы. Зачем-то долго учимся, коллекционируем впечатления, не спешим с семьёйдетьми или вовсе считаем это пережитком прошлого. Всё ищем менторов, учителей и психологов, лишь бы кто "помог разобраться". Оглядываемся на родителей, равняемся без конца на других, тонем в сомнениях. Стараемся, пока не припёрло, ответственность на себя брать по-минимуму. Не то что "на себя", даже за себя, любимого.

Вот и я - типичный представитель кое-как поднявшихся с колен young adult gang. С внутренним доверием долгосрочные проблемы, всё мне кажется, что дядя за меня решит лучше, чем я сама. Раньше ситуации, когда я делала выбор, идущий вразрез с мнением мамапапаподруг, тоже случались. Только тогда мои решения были манифестирующим протестом, а сейчас обросли осознанкой. Всё-таки доверие - это не кредит, который выдаётся изначально и потом утекает сквозь пальцы, а больше стена, которую мы строили строили и наконец когда-нибудь достроили. Во всяком случае внутреннее доверие работает по такой схеме совершенно точно. Недавно я записалась на прыжок с парашютом. Вспомнила окрылённость, желание жить, восторг после первого прыжка (хотя прошло уже мнооооого лет). Захотела ещё раз. Накануне вдруг выяснилось, что прыгаю я не в тандеме с четырёх километров, а самостоятельно, с восьмиста метров. Слово "самостоятельно" здесь ключевое. Я сразу, как говорится, зассал. Паника была капитальная, меня аж перетрясло всю. Небо я люблю, страха перед высотой не испытываю. Почему испугалась - непонятно. Начала разбираться. Причины лежали на поверхности, но признаться себе всё равно не просто. Испугалась я не "снаружи", а "изнутри". Прыжок в тандеме совершенно не делает тебя героем. Ноги поджал, и летишь. Вся ответственность на инструкторе, ему и парашютом управлять, и апрельскую грязь боком своим попахивать. А тут на тебе всё, на тебе родимом! Самому кольцо дергать, самому стропы распутывать, может, за жизнь свою попросите ответить? Да! Да, черт возьми! Полдня побегал по аэродрому с двумя парашютами (в общей сумме 14 кг плюс), будто ты горбатый и беременный одновременно. А потом в самолёт - и давай вовсю за жизнь свою отвечать! Вопрос внутреннего доверия, к психике, уму, душе, телу, вдруг становится единственным актуальным! Плюс мужики вокруг, белые, как меловой карьер, задружились уже с эмпатией имени Мари и внутренний диалог вовсю путают. Плюс я оказываюсь самой легкой и «в очереди» - последняя. То есть сзади никто не напирает, ответственность перед страждущими парашютистами - по нулям. 

Вот и осталась я, сама в своей голове. Я, конечно, заранее с собой договорилась, что если не прыгну, ругать себя за это не буду. Но чёрт возьми! Такую проверку завалить непозволительно, чувствую это всем своим нутром. Жизнь даёт шанс себя не испугаться, решиться изнутри, довериться! 

И вот, один за одним, бледнолицые выходят в небо. Первый, второй, пятый, одиннадцатый. Я  - двенадцатая.

Пошёл!

На вздохе, на задержке дыхания, на сотой доле секунды, молча делаю шаг.

Ах!

Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три. Кольцо! Пятьсот четыре, пятьсот пять. Купол!

Тишина.

Смогла. Вышла. Открылся. Полёт.

Земля приняла меня строго, но мягко. Ноги целы, ногти – нет. Неважно.

Лёжа на траве, тянула нижнюю стропу, чтобы парашют перестал брыкаться, и вспоминала смску, которую И. отправила мне в том году на Гавайи. "Иногда, чтобы выпасть из порочного круга, достаточно просто подскользнуться"- сказала она тогда. "Или выйти из самолёта"- дополнила я сегодня. Земля. Спокойно. Хорошо.

аппликативные движения

В линейной круговерти последних месяцев запоминаю происходящее не потоком, а образами и фразами, выхваченными воспалённым мозгом, налету.

Вот Снегирёв сыплет премудростями, рука устала записывать. Пишу быстрее, чем печатаю заметки. Сила конспекта велика. «Записки на айфонах» - в список книг. Он, кстати, пухнет – три месяца курсов, и каждое занятие: открыть  – записать, открыть – записать. То же с фильмами. Теперь мне нужно две зимы, чтобы прочитать и просмотреть всё.

Заехала за кремом для лица. Девушка в корнере вымуштрована не по-детски. Дыхание курильное, но не кофейное. Видно, график построже офисного, где успеваешь выпить, покурить, попиздеть, поработать.

«Вы, кстати, как крем наносите?»- внемлет бьюти-божество.  «Раз, и нанесла»- говорю. «Это вы неправильно делаете! Нужно крем разогреть на руке, а потом – аппликативными движениями, и кожу не растягивать». 

(Пауза)

- Какими, говорите, движениями?

- Ап-пли-ка-тив-ны-ми! (хлопает кремом по руке)

- Аааа…

Вышла, а буквенная дробь не отпускает. Ничего себе, думаю, вроде образованная я. А о движениях таких и не слыхала. Вечером вбивала крем с особой задумчивостью. Последний раз купила баночку из «молодой линейки». Той, что «строго до двадцати пяти». В следующий раз возьму не бандитски-оранжевую банку, а пыльно-розовую. Будто четвертак гарантирует резкое умиротворение и интерес к пастельным оттенкам.

Кузов не мыла с зимы. Салон – ещё дольше. Всю зиму казалось - салон чистый. Вдруг выглянуло солнце, я аж ахнула – такое всё пыльное. Не пыльно-розовое, как баночка с будущим моим кремом, а пыльно-пластиковое. Бе. И паука, что живёт в моей машине, давно не видно. Надеюсь, он не слинял из грязного жилища, а просто не проснулся ещё по весне. В день солнечной моей осознанки И. забыла телефон. Написала на рабочую почту, мол, «встретимся у главного фонтана в 18.40». Я не люблю ждать, и не люблю опаздывать. Само собой, именно в день-без-связи застряла на трёшке без малейшей возможности предупредить, что задерживаюсь.  Приехала в 19.00. За двадцать минут вся извелась. Начала искать номер ТЦ, чтобы И. предупредили по громкой связи: едет, едет твоя подруга. Паркуюсь, бегу (то есть прям бегу) к лифту, в беспокойстве и забытье ищу фонтан. Тут вижу – сидит. И хачапури ест, моя ненаглядная. Я подлетаю, попутно рассыпаясь в извинениях. На лице И. недоумение. Говорит, телефон забыла, и часы забыла тоже. Так что знать не знает, который час. Сажусь рядом с ней на лавку. Мне смешно. «Хачапури будешь?» - говорит И. – «Я тебе тоже взяла. Думала, ты с работы, голодная». И правда. С работы, голодная. Обсудили диджитал-детокс и к ней поехали, выдохнув немного. И. готовила сазана, которого я ни разу не пробовала. Подарила на день рождения ресничный завиватель – его в моей жизни тоже пока не случалось. Опробовали вместе. Оказалось, у меня есть ресницы! Съели сазана (не полностью). Жирненький оказался, типа свинины. Только рыба. Ехала домой умиротворённая. В потёмках пыли не видать, но я о ней вспоминала. Успеть бы на выходных до мойки добраться. Может, и паук мой машинный тогда бы проснулся. Или вернулся бы, если он ушёл. Машину помою – весна придёт, настоящая. Успеть бы.

волна волос

Волна волос прошла сквозь мои пальцы,

и где она -

           волна твоих волос ?

Я в тень твою,

           как будто зверь, попался

и на колени перед ней валюсь.

Но тень есть тень.

              Нет в тени тёплой плоти,

внутри которой тёплая душа.

Бесплотное виденье,

                       как бесплодье,

в меня вселилось, душу иссуша.

Я победил тебя игрой и бредом

и тем, что был свободен,

                      а не твой.

Теперь я за свою свободу предан

и тщетно трусь о призрак головой.

Теперь я проклинаю эти годы,

когда любовь разменивал на ложь.

Теперь я умоляю несвободы,

но мстительно свободу ты даешь.

Как верил я в твои глаза и двери,

а сам искал других дверей и глаз.

Неужто нужен нам ожог неверья,

а вера избаловыват нас ?

Я ревности не знал.

           Ты пробудила

её во мне, всю душу раскровя.

Теперь я твой навек.

              Ты победила.

Ты победила тем,

           что не моя.

Евтушенко, 1972 г.

Страшно. И всё равно иду.

Монолог маленькой льдины

Добрый вечер, меня зовут Тымвакат, что с эскимосского переводится  очень романтично: «Плывущий куда попало». Спасибо, что пригласили меня! Прочесть лекцию на ТЕДе – да я всю жизнь об этом мечтал!

Хотелось бы сразу отметить, что в названии лекции допущена ошибка. Никуда я не иду, а очень даже плыву! Я же льдина! Это сейчас мой океан - стакан с водой, а начинал я, конечно, в Антарктиде. Мой отец был большим айсбергом, а мама – айсбергом поменьше. Моряки, проплывавшие мимо, всегда думали, что это один большой айсберг, но ничего подобного – мама с папой съехались только после свадьбы, а до этого были сами по себе. Знаете, все мои друзья хотели остаться в Антарктиде навсегда. Конечно, ведь Родина – это самая что ни на есть зона комфорта! Ты не растаешь, не изменишь форму, родня рядом, дрейфуй себе потихонечку. Но я всегда хотел бОльшего, жаждал, как говорится, обширного плаванья. Хорошо, что мама и папа всегда меня подталкивали к путешествию, как будто знали, что Антарктида для меня тесновата. Правда, я не сказал им всей правды – наврал, что дальше северных морей – ни-ни! Очень уж они переживали, что я массу сброшу или растаю вовсе. Я им ещё в детстве говорил: «все мы там будем!». Отец-то побольше-покрепче, а мама уменьшалась быстро-быстро. Тепло само пришло к нам, в Антарктиду. Они мне так и не поверили, вспоминали всё первый ледниковый, будто он вчера был!

Ну в общем, как только мне исполнилось восемнадцать, я от них откололся. Сначала осваивал холодные воды. Золотые короны на шведских мостах заставили меня много думать о монархии. Знаете, вот у нас, дома, коммунизм. Все айсберги и льдины живут в равноправии, всё, как говорится, для народа. У нас, правда, только воды в достатке, но льдины – народ неприхотливый, так что не жалуются. Так и не смог я представить себе, как это, когда какой-то мужик в шапке всем указывает. На севере было холодно, почти как дома, и неинтересно. Поэтому я быстренько всё посмотрел  и отправился в южные широты. Думаете, это я такой отважный? Ничего подобного! Страшно было, аж таял от напряжения. А это мне было очень некстати, растворился бы в океане и мира не посмотрел. Но, думаю, решился, значит, плыву. Собрался с духом, и продолжил путь. И знаете, разное бывало, и рыбаков на себе катал, и морских котиков, и тонким становился, как стёклышко, и опять набирал массу. А потом вдруг раз, и Гольфстрим повстречал! Он, конечно, тепловат, зато быстрый. Там меня заметили учёные, и устроили что-то вроде марафона-сенсации – всем стало интересно, докуда я доплыву. А я ж это, как корабль назовёшь, в общем плыл, куда попало. Меня и подмораживали, и водой пресной поливали, и с китами я познакомился, и на телек попал. И вот я здесь, в Калифорнии. Проделав такой путь, так приятно нежиться в прохладном стакане! Какой-то дядька правда трещит над ухом, вроде о глобальном потеплении, и тычет в меня, будто я экспонат какой. Но это неважно, все знают - это мой монолог, я здесь самый важный. Всего пять тысяч лет, и льда на Земле совсем не будет. Останься я в Антарктиде – всё равно бы растаял, а мир бы не посмотрел! И на ТЕДе бы не выступил! Так что идите, или, как у нас говорят, плывите через свой страх! И приезжайте к нам в Антарктиду, пока там лёд весь не стаял. Ну, если денег нет, тогда у себя в городах подождите. Скоро он сам к вам придёт! Адьёс!